Расцвет его относится к VII--VIII вв. н. э.)! Сундук, хранящий мертвую мечту, золотой песок и кудри луны, серебряные кольца! В тебе, многоэтажном, древние города...
Везде знакомые места, Все мне напоминало младость, Все говорило мне, что радость Навеки здесь погребена...
По дороге, параллельно рельсам, катит закрытый грузовик с красным фонарем и квадратными окошечками спереди. "Похоже на цирковой фургон; не удивлюсь, если его ведет клоун"...
Позже, нежели бы мог, и не в том виде, как бы желал, издаю перевод
"Илиады". Долговременная болезнь воспрепятствовала мне ранее напечатать его
и присовокупить введение и примечания; они требовали много времени для
такого рода объяснений творения древнего, какой избран мною и отрывком был
напечатан в "Сыне отечества". {1826 г., Љ 20.} Впрочем, изъяснение древних писателей не есть непременная обязанность
переводчиков, когда от нее отказывается даже Вольф, ученейший, последний
издатель поэм Гомеровых: он почитает изъяснение их делом, для него
посторонним, {Wolf. Horaer. Oper. Lips. 1804. Praefat. Prior. Edit. pag.
IX.} трудом, для которого нужна целая жизнь. Оно, в самом деле, когда
изъяснять писателя не для детей, составляет особую, обширную науку
археолога. Ввесть в круг понятий, нравов и вещей, познакомить с страною и
духом века, в которых писатель жил, - вот что способствует к лучшему
уразумению творений древних и чего требует читатель. Не удовлетворяя сей нужды его, я сожалею тем более, что у нас нет еще
никаких руководств к понятиям справедливым о древности и, следственно, к
чтению с удовольствием и пользою писателей древних. Фосс мог издать свой
перевод Гомера без всяких примечаний: он не опасался никаких недоразумений
со стороны читателя. Германец, желающий изучать поэмы Гомера в славном
переводе Фосса, может окружить себя целою библиотекою ученейших творений,
разливающих яркий свет на словесность и мир древних. Шлоссер,
глубокомысленный немецкий писатель, в сочинении своем _Всеобщая История
Древности_, {Histoire universelle de l'Antiquite, par Schlosser. Paris,
1828.} быстро излагая характер и дух веков героических Греции, для
изображения коих заимствует важнейшие черты из поэм Гомеровых, между прочим,
говорит: "Нахожу бесполезным долее останавливаться на сем предмете: изучение
Гомера так же тесно соединено с воспитанием юношества германского, как могло
быть у греков". Когда бы и мне можно было то же сказать о воспитании
русского юношества, я также почел бы ненужным говорить об Гомере при
переводе поэмы его. Но древняя тьма лежит на рощах русского Ликея. Наши учители до сих пор
головы героев Гомеровых ненаказанно украшают перьями, а руки вооружают
сталью и булатом. И мы, ученики, оставляемые учителями в понятиях о
древности, совершенно превратных, удивляемся, что Гомер своих героев
сравнивает с мухами, богинь с псицами; сожалеем о переводчиках его, которые
такими дикостями оскорбляют вкус наш.
... Последней весточкой, отправленной Роупером на Запад, была адресованная мне открытка весьма загадочного содержания, над которой, не сомневаюсь, наши шифровальщики до сих пор ломают головы: "Без двух минут четыре. Ликуйте, суки. Загрызли мученика". Давайте-ка о деле Роупера начистоту. Уверен, что "вариант первый" не сработает. Роупер ни за что не согласится вернуться. Что прошло, то прошло--в этом его научное кредо. Он никогда не копается в том, что давно выброшено на свалку. Если уж он еретик, то придерживается той же ереси, что и Вы: верит, что жизнь может стать лучше, а человек благороднее. Не мне, конечно, говорить, что все это чушь собачья. Не мне вообще философствовать--я всего лишь старший исполнитель. Я понимаю, сэр, почему для Роупера разработано два варианта: сначала использовать все доводы и лишь потом силу. В свободе выбора есть пропагандистская ценность, хотя я-то знаю, какие посулы содержатся в зашитых у меня в подкладку официальных письмах, полученных из первых рук, знаю, как эти первые руки призывно машут. А вернись он, и через месяц-другой--суд. И все же я выполню задание. Для этого превращусь в мистера Себастьяна Джаггера (на сей раз задубелое лицо бородача для моего паспорта, естественно, не понадобилось). Итак, Джаггер, эксперт по пишущим машинкам. Кстати, по такому поводу могли бы окрестить меня Пцук Енгшщзх. Джаггер спустится на берег и в туалете какого-нибудь ресторана быстро превратится в нечто благообразное, покрякивающее и до глубины души славянское. Потом, если все пойдет по плану, такси быстро доставит его к месту, где будет в тот вечер находиться Poупep и где он будет отрезан от остальных участников научного /syezd' a./ Я предстану перед ним прежним, до боли знакомым, воскрешая в памяти Роупера не только отринутый им Запад, но и его самого в прежней, выброшенной на свалку жизни...
