Its only forerunner was Charles Tomlinson's slim volume of 1960. This contained poems of great distinc..
Бывало в простоте, в безмолвии вы жили, А нынче стали знать мазурку и кадрили. Ну, право, тяжкий грех, оставьте этот вздор; Смотрите, вот на вас составлен у:х собор...
- Беги скорей на село, проси их ко мне, да не слушай никаких отговорок. - Я уж их звал, сударь, и они сейчас будут, - пробормотал сквозь зубы Андрей...
Без лицемерства друг, без зависти писатель, Враг вялых рифмачей, таланта почитатель, В приятельском кругу стихов приятный чтец, Терпения в трудах полезных образец, Свободномыслящий поэт без своевольства И молодых певцов советник без потворства, _О Гнедич_! Дай и мне свой искренний совет! Газетчик, журналист и записной поэт, Стихи печатаю и рассылаю даром, О детях не пекусь с таким усердным жаром. Всхожу на чердаки к издателям просить, Чтоб соизволили в журнал их поместить, И сам их продаю и сам же покупаю; Хвалить себя, хулить других я нанимаю; Но славы не купил еще своим стихам, Она, незваная, летит к другим певцам.
Или, с зоилами гордясь высокой связью, Бросаю в авторов прославившихся грязью, Как мышь, в твореньях их погрешностей ищу; Ни опечатки им, ни точки не прощу. Кричу: "Разбой! пожар!" над каждою безделкой: Что мелко для других, то для меня не мелко. На титул книги я, написанной с умом, Нередко издаю ругательств целый том; Над предисловием потею многи лета. Довольно, если свет лишь похвалил поэта, Чтоб мне казался слог его и вял, и груб; Но громкая молва ни на одной из труб О знаменитости моей не протрубила! Рецензии мои ждет ранняя могила!
Иль в цех комических вступаю авторов: Что день - то опера иль водевиль готов; Что день - в афишах я, натиснутый, сияю; Насильно публику смотреть себя сбираю. Осмеиваю всех, кто смеет быть острей И чьи стихи моих забавней и складней. Явлюсь ли как творец или как преложитель, Но образованный всегда зевает зритель. Глас общий ценит в грош мои полсотни драм, И знают многие о них из эпиграмм! Злой _Вяземский_ мне сплел из них венок терновый.
А я в отчаяньи спешу на подвиг новый. Сам об известности своей я хлопочу; Сам в обществах о ней, как бешеный, кричу. Бегу за Славою, летящей в колеснице, Пою, держа покал напененный в деснице: "Таинственных могил и ранних не забудь И сладострастнее к стихам бывалым будь!" Но Слава от моих унылых песней дремлет И оглушающим мольбам моим не внемлет.
_О Гнедич_! Научи, что делать мне с собой? Как подружиться мне с стоустою молвой? Как о стихах моих ее трубить заставить? Чем можно мне блеснуть и чем себя прославить? Пора, давно пора! Ах, время не стоит, И прозу, и стихи, и нас оно умчит... Что вижу? ты меня совсем не понимаешь, И жизнь не по часам - по пользе ты считаешь, И презираешь толк гонителей-невежд! Быть может, ты и прав, что цвет своих надежд К потомству позднему, в мир лучший переносишь И Христа ради здесь венцов себе не просишь. Ты враг тщеславия, а я покорный раб; Дивлюсь тебе, хвалю, но вслед идти я слаб. И много ль у тебя героев на примете, Которые, терпя глупцов насмешки в свете, Умели б похвалы безумцев презирать И славы истинной с достоинством искать?
1823
ПРИМЕЧАНИЯ
Послание к Н. И. Гнедичу. Вторая строфа - сатира на М. Т. Каченовского, журналиста, редактора "Вестника Европы"; третья - на драматурга А. А. Шаховского, плодовитого комедиографа, выступавшего против писателей нового стиля - Карамзина, Жуковского, Вяземского и др. Злой Вяземский мне сплел из них венок терновый.- Имеется в виду цикл эпиграмм Вяземского "Поэтический венок Шутовского, поднесенный ему раз навсегда за многие подвиги". Четвертая строфа - сатира на Д. И. Хвостова.
Тем временем:
... К голосу дворника Ивана присоединились другие, яростные, но, видимо, не понимавшие, в чем дело, голоса. Как буря, сплошно и неразборчиво ревели все эти или, несмотря на раннее утро, совсем уже пьяные рожи, или такие, на которых недоверчиво посматривали городовые, вооруженные револьверами.
— Где? Где? Н-не-ет, брат, у нас так не водится... Где мазурик? Поймали? Сцапцарапали? Ох-х! Я, я бы ему типериччи спросонков-то... Ух-х! И клеванул бы его, дьявола, для праздника...
Из подвалов выбегали заспанные мастеровые с присущими известным специальностям орудиями; с верхних этажей слетали как бы окрыленные кухарки, лакеи и горничные, обгоняемые господскими собаками, обрадовавшимися случаю выбежать на двор и потолковать на своем собачьем языке с добрыми соседскими благоприятелями. Все эти субъекты, наталкиваясь друг на друга, суетливо менялись сведениями и соображениями вроде следующих:
— Что? Как! С ножиком приходил? К кому?
— Н-не-ет! Какое там с ножиком приходил? Это вон у табачника приказчик семь тысяч сдул.
На дворик выходило множество задних дверей, которые вели в различные магазины. Прислушиваясь к разнообразным разговорам, хозяева этих магазинов заботливо осматривали толстые дверные болты, потрогивали замки, между тем как собаки, выбежавшие на двор, совсем ополоумели от страстного желания уяснить себе историю, взволновавшую людей, чего они старались достигнуть неразумным скаканием и тщательным обнюхиванием каждого сколько-нибудь выдающегося булыжника, каждого сколько-нибудь потаенного уголка.
Наступает относительная тишь, разрываемая хохотом над ажитированными собаками, выкриками молодой бабенки насчет сладкого луку, протяжным пением грациозного мальчишки-точильщика и унылым речитативом, сообщавшим столичному люду, что в каком-то далеком захолустье "обвалимшись кумпал в приделе Николая-чудотворца".
По этому последнему случаю публика каким-то необыкновенным смиренным дядей Власом приглашалась пожертвовать на возобновление разрушенного купола от своих трудов праведных "хоша бы лепту какую"...
