Но дело не в том. Кучо знал хорошо, что люди просто глохнут, покланявшись по стольку раз. Пыхтишь ведь ртом и носом, уши - близко, ..
Гегелева апофтегма **** достигает своей истинной формы и принимает такой вид: логическое эвольвирует ***** в природу, а приро..
учка какая-нибудь у двери - конфорт первейшего свойства, так что прежде, понимаете, нужно забежать в лавочку, да купить на грош мыла, да часа с два, в некотором роде, ..
Гнедич, Николай Иванович - поэт, знаменитый переводчик "Илиады", родился в 1784 г. в Полтаве. Родители его, небогатые потомки старинного дворянского рода, рано умерли - и уже в детстве поэт познал одиночество, ставшее уделом всей его жизни. В детстве же Гнедича посетила оспа и не только изуродовала его лицо, но лишила правого глаза. Все это оставило на характере поэта печать замкнутости, и если он не очерствел в эгоистической печали, то лишь благодаря врожденной энергии и рано пробудившейся любви к умственному труду. Шестнадцати лет поступил он в Московский университет, где пробыл три года. Здесь он основательно ознакомился с латинской и греческой литературой, пристрастился к Шекспиру и Шиллеру и обнаружил большой декламаторский талант, играя на сцене университетского театра. Переезжая из Москвы в Петербург для приискания места, Гнедич успел издать две переводных трагедии ("Абюфар" Дюсиса, и "Заговор Фиеско в Генуе" Шиллера) и один оригинальный роман из испанской жизни, исполненный чудовищных злодейств и приключений. В Петербурге Гнедич определился на службу в департамент министерства народного просвещения. Его стихи, оригинальные и переводные, равно как искусное чтение, открыли перед ним дома графа Строганова и А.С. Оленина. Благодаря покровительству последнего, Гнедич в 1811 г. был избран в члены российской академии и назначен библиотекарем публичной библиотеки, где прослужил до 1837 г., живя в соседстве и тесной дружбе с Крыловым. Благодаря славе отличного чтеца, он сошелся с знаменитой красавицей-актрисой Семеновой, с которой проходил все роли ее обширного репертуара и для которой переделал трагедию "Лир" и перевел "Танкреда" Вольтера. Эта дружба была счастьем и мукой его одинокой жизни. Из оригинальных произведений Гнедича лучшим считается идиллия "Рыбаки", где имеется классическое описание петербургских белых ночей, цитируемое Пушкиным в примечании к "Евгению Онегину". Искренностью и глубокой грустью веет от нескольких его лирических пьес; таковы: "Перуанец к испанцу", "Общежитие", "Красоты Оссиана", "На гроб матери", "К другу". Прозаические сочинения Гнедича обнаруживают большое образование и вкус, а сделанный им перевод простонародных новогреческих песен замечателен по чистоте и силе языка. Но слава Гнедича основана, главным образом, на его переводе "Илиады". До Гнедича "Илиада" была переведена прозой два раза: Якимовым в 1776 г., а потом Мартыновым, в начале нашего столетия. Сверх того, в 1787 г. были напечатаны первые шесть песен "Илиады" в стихотворном переложении Кострова , сделанном александрийскими стихами. Гнедич решился продолжать дело Кострова и в 1809 г. издал в свет 7-ю песню "Илиады", переведенную тем же размером. В 1813 г., когда Гнедич дописывал уже 11-ю песнь, С.С. Уваров обратился к нему с письмом, в котором доказывал превосходство гекзаметра над александрийским стихом. Письмо это вызвало возражения Капниста, Воейкова и др.; но пока шел спор, возможен или невозможен русский гекзаметр, Гнедич, по собственному выражению, имел смелость отвязать от позорного столба стих Гомера и Виргилия, привязанный к нему Тредиаковским. Он уничтожил переведенные песни, стоившие ему шести лет упорного труда. Только в 1829 г. вышло полное издание "Илиады" размером подлинника. Перевод был горячо приветствуем нашими лучшими писателями, в особенности Пушкиным. Впоследствии Белинский писал, что "постигнуть дух, божественную простоту и пластическую красоту древних греков было суждено на Руси пока только одному Гнедичу", и ставил его гекзаметры выше гекзаметров Жуковского. Но другие отзывы были не столь благоприятны для Гнедича. Ордынский находил, что в переводе Гнедича потеряны нежность, игривость и простодушие, которые так свойственны Гомеру. Равным образом, по мнению Галахова, "Гнедич сообщил гомеровским песням какую-то торжественность, настроил их на риторический тон, чему особенно способствовало излишнее и не всегда разборчивое употребление славянских форм и оборотов". В самом деле, перевод Гнедича отмечен не только большими достоинствами, но и большими недостатками. Достоинства принадлежат самому Гнедичу: сила языка, благоговейное отношение к подлиннику, благодаря чему ни один гомеровский образ в переводе не потерян и не разукрашен (последнее часто встречается у Жуковского). Недостатки перевода объясняются эпохой, в какую жил переводчик. Члены "Беседы", защитники "старого слога", Шишков , Херасков, Сохацкий , Мерзляков еще не были побеждены Карамзиным и его подражателями; славянские обороты еще считались необходимым условием возвышенного стиля, столь естественного в литературе, чуть ли не на половину состоявшей из од и дифирамбов. А что возвышеннее Гомера и вообще древних писателей? Чувства, внушаемые классическими поэтами, приписывались им самим, как будто древние казались сами себе древними и отменно почтенными. Отсюда приподнятость тона, замечаемая в переводе Гнедича, и соответствующие этому тону славянские обороты. Нельзя назвать удачными эпитеты, вроде "празднобродных" псов, "коннодоспешных" мужей, "звуконогих" коней, "ясноглаголевых" смертных, "хитрошвенных" ремней. Равным образом странны выражения: "властным повинуяся", "мужи коснящие на битву", "о, Атрид, не неправдуй", "трояне, бодатели коней", "к бережи их", "в омраке чувств". Все это, действительно, затрудняет чтение перевода Гнедича, в особенности если вспомнить, что "Илиада" большинством читается в юношеском возрасте. Но все эти недостатки искупаются искренностью и силой, веющими от стихов Гнедича. Усиленные занятия ослабили и без того болезненный организм поэта. В 1825 г. он безуспешно ездил на кавказские минеральные воды. В 1831 г. врачи убедили его ехать в Москву на искусственные минеральные воды. 3 февраля 1833 г. Гнедич умер, и прах его погребен на новом кладбище Александро-Невского монастыря, рядом с Крыловым. Над могилой его воздвигнут памятник с надписью: "Гнедичу, обогатившему русскую словесность переводом Омира. Речи из уст его вещих сладчайшие меда лилися" ("Илиада", I, стр. 249). Сочинения Гнедича и в особенности "Илиада" изданы много раз. Наиболее полное "Собрание" - СПб., 1884, под ред. Н.М. Минского . Литературу о Гнедиче см. у Венгерова "Источники Словаря русской письменности". - Ср. также соч. Тихонравова и Жданова.
Тем временем:
... Как говорил Лукач, роман – это эпопея о мире без богов.
Следующее направление моей работы касается стиля. Уже Чани в своем переводе использует живой итальянский язык, а не язык ученых. Я попытался продвинуться на этом пути еще дальше. Что касается лексики, то я постарался исключить из текста все архаизмы, затемняющие смысл сказанного. Кроме того, мне хотелось найти ритм, соответствующий описываемым событиям, то стремительно несущимся вперед, то, наоборот, замедляющим свой ход. Я уверен: мы можем воспринять такой древний текст, только переложив произведение на понятную нам музыку.
Наиболее очевидно, хотя, на мой взгляд, менее существенно, третье отличие моего текста от первоисточника. Я сделал рассказ субъективным. Выбрав нескольких персонажей «Илиады», я заставил их рассказывать историю от первого лица и заменил ими постороннего рассказчика – Гомера. Это чисто технический прием, например, фраза: «Отец взял дочь на руки», – в моем тексте звучит так «Отец взял меня на руки». Применение его продиктовано тем, что данный текст предназначен для чтения со сцены: наделение персонажа даже скупыми индивидуальными чертами спасает его в глазах аудитории от скучной безликости. Современной публике гораздо проще воспринимать рассказ от лица человека, пережившего излагаемые события.
И разумеется, я не устоял перед соблазном дописать немного от себя. В печатном издании мои добавления к тексту выделены курсивом, чтобы гомеровское полотно и мои вставки не слились воедино. Мои части похожи скорее на стальные и стеклянные элементы отреставрированного готического фасада. В количественном отношении мои вмешательства составляют минимальный процент текста. В большинстве случаев они проговаривают те оттенки смыслов, которые в «Илиаде» не звучат открыто, но спрятаны между строк. Иногда они представляют собой отрывки той же самой истории, переработанной позднее Аполлодором, Еврипидом и Филостратом. Самым ярким примером и в то же время исключением является последняя глава «Демодок»...
