Родился в 1784 г. в Полтаве. Родители его, небогатые потомки старинного дворянского рода, рано умерли - и уже в детстве поэт познал одиночество, ставшее уделом всей его жизни. В детстве же Гнедича посетила оспа и не только изуродовала его лицо, но лишила правого глаза. Все это оставило на характере поэта печать замкнутости, и если он не очерствел в эгоистической печали, то лишь благодаря врожденной энергии и рано пробудившейся любви к умственному труду. Шестнадцати лет поступил он в Московский университет, где пробыл три года. Здесь он основательно ознакомился с латинской и греческой литературой, пристрастился к Шекспиру и Шиллеру и обнаружил большой декламаторский талант, играя на сцене университетского театра. Переезжая из Москвы в Петербург для приискания места, Гнедич успел издать две переводных трагедии ("Абюфар" Дюсиса, и "Заговор Фиеско в Генуе" Шиллера) и один оригинальный роман из испанской жизни, исполненный чудовищных злодейств и приключений. В Петербурге Гнедич определился на службу в департамент министерства народного просвещения. Его стихи, оригинальные и переводные, равно как искусное чтение, открыли перед ним дома графа Строганова и А.С. Оленина. Благодаря покровительству последнего, Гнедич в 1811 г. был избран в члены российской академии и назначен библиотекарем публичной библиотеки, где прослужил до 1837 г., живя в соседстве и тесной дружбе с Крыловым. Благодаря славе отличного чтеца, он сошелся с знаменитой красавицей-актрисой Семеновой , с которой проходил все роли ее обширного репертуара и для которой переделал трагедию "Лир" и перевел "Танкреда" Вольтера. Эта дружба была счастьем и мукой его одинокой жизни. Из оригинальных произведений Гнедича лучшим считается идиллия "Рыбаки", где имеется классическое описание петербургских белых ночей, цитируемое Пушкиным в примечании к "Евгению Онегину". Искренностью и глубокой грустью веет от нескольких его лирических пьес; таковы: "Перуанец к испанцу", "Общежитие", "Красоты Оссиана", "На гроб матери", "К другу". Прозаические сочинения Гнедича обнаруживают большое образование и вкус, а сделанный им перевод простонародных новогреческих песен замечателен по чистоте и силе языка. Но слава Гнедича основана, главным образом, на его переводе "Илиады". До Гнедича "Илиада" была переведена прозой два раза: Якимовым в 1776 г., а потом Мартыновым, в начале нашего столетия. Сверх того, в 1787 г. были напечатаны первые шесть песен "Илиады" в стихотворном переложении Кострова , сделанном александрийскими стихами. Гнедич решился продолжать дело Кострова и в 1809 г. издал в свет 7-ю песню "Илиады", переведенную тем же размером. В 1813 г., когда Гнедич дописывал уже 11-ю песнь, С.С. Уваров обратился к нему с письмом, в котором доказывал превосходство гекзаметра над александрийским стихом. Письмо это вызвало возражения Капниста , Воейкова и др.; но пока шел спор, возможен или невозможен русский гекзаметр, Гнедич, по собственному выражению, имел смелость отвязать от позорного столба стих Гомера и Виргилия, привязанный к нему Тредиаковским. Он уничтожил переведенные песни, стоившие ему шести лет упорного труда. Только в 1829 г. вышло полное издание "Илиады" размером подлинника. Перевод был горячо приветствуем нашими лучшими писателями, в особенности Пушкиным. Впоследствии Белинский писал, что "постигнуть дух, божественную простоту и пластическую красоту древних греков было суждено на Руси пока только одному Гнедичу", и ставил его гекзаметры выше гекзаметров Жуковского . Но другие отзывы были не столь благоприятны для Гнедича. Ордынский находил, что в переводе Гнедича потеряны нежность, игривость и простодушие, которые так свойственны Гомеру. Равным образом, по мнению Галахова , "Гнедич сообщил гомеровским песням какую-то торжественность, настроил их на риторический тон, чему особенно способствовало излишнее и не всегда разборчивое употребление славянских форм и оборотов". В самом деле, перевод Гнедича отмечен не только большими достоинствами, но и большими недостатками. Достоинства принадлежат самому Гнедичу: сила языка, благоговейное отношение к подлиннику, благодаря чему ни один гомеровский образ в переводе не потерян и не разукрашен (последнее часто встречается у Жуковского). Недостатки перевода объясняются эпохой, в какую жил переводчик. Члены "Беседы", защитники "старого слога", Шишков , Херасков , Сохацкий , Мерзляков еще не были побеждены Карамзиным и его подражателями; славянские обороты еще считались необходимым условием возвышенного стиля, столь естественного в литературе, чуть ли не на половину состоявшей из од и дифирамбов. А что возвышеннее Гомера и вообще древних писателей? Чувства, внушаемые классическими поэтами, приписывались им самим, как будто древние казались сами себе древними и отменно почтенными. Отсюда приподнятость тона, замечаемая в переводе Гнедича, и соответствующие этому тону славянские обороты. Нельзя назвать удачными эпитеты, вроде "празднобродных" псов, "коннодоспешных" мужей, "звуконогих" коней, "ясноглаголевых" смертных, "хитрошвенных" ремней. Равным образом странны выражения: "властным повинуяся", "мужи коснящие на битву", "о, Атрид, не неправдуй", "трояне, бодатели коней", "к бережи их", "в омраке чувств". Все это, действительно, затрудняет чтение перевода Гнедича, в особенности если вспомнить, что "Илиада" большинством читается в юношеском возрасте. Но все эти недостатки искупаются искренностью и силой, веющими от стихов Гнедича. Усиленные занятия ослабили и без того болезненный организм поэта. В 1825 г. он безуспешно ездил на кавказские минеральные воды. В 1831 г. врачи убедили его ехать в Москву на искусственные минеральные воды. 3 февраля 1833 г. Гнедич умер, и прах его погребен на новом кладбище Александро-Невского монастыря, рядом с Крыловым . Над могилой его воздвигнут памятник с надписью: "Гнедичу, обогатившему русскую словесность переводом Омира. Речи из уст его вещих сладчайшие меда лилися" ("Илиада", I, стр. 249). Сочинения Гнедича и в особенности "Илиада" изданы много раз. Наиболее полное "Собрание" - СПб., 1884, под ред. Н.М. Минского . Литературу о Гнедиче см. у Венгерова "Источники Словаря русской письменности". - Ср. также соч. Тихонравова и Жданова .
Тем временем:
... НАЧАЛЬСТВА
Весьма важное лицо. Здесь всё, и сам автор, безмолвствует.
Важное лицо. По рождению Князь; по службе тайный советник. По
клубу приятный человек. На службе зверь. Есть здоров, за
клубничкой охотится, но там и здесь до пресыщения, и потому
геморроидалист.
II. СИЛЫ
Максим Кузьмич Варравин. Правитель дел и рабочее колесо какого ни
есть ведомства, действительный статский советник, при звезде.
Природа при рождении одарила его кувшинным рылом. Судьба
выкормила ржаным хлебом; остальное приобрел сам.
Кандид Касторович Тарелкин. Коллежский советник и приближенное
лицо к Варравину. Изможденная и всячески испитая личность.
Лет под сорок. Одевается прилично; в белье безукоризнен. Носит
парик, но в величайшей тайне; а движения его челюстей дают
повод полагать, что некоторые его зубы, а может быть, и все,
благоприобретенные, а не родовые. Говорит как Демосфен
именно тогда, когда последний клал себе в рот камни.
Иван Андреевич Живец. Этот совершил карьеру на поле чести.
Получив там несколько порций палкою и от этого естественно
выдвинувшись вперед, он достиг обер-офицерского звания.
Теперь усердствует Престол-Отечеству как экзекутор.
III. ПОДЧИНЕННОСТИ
Чибисов. Приличная, презентабельная наружность. Одет по моде;
говорит мягко, внушительно и вообще так, как говорят люди,
которые в Петербурге называются теплыми, в прямую
супротивность Москве, где под этим разумеются воры.
Ибисов. Бонвиван, супер и приятель всех и никого...
